Мы носим свои проекции длинною в жизнь. Мы надеваем их на каждого, кого встречаем на своём пути. Словно старые футболки, которые давно валяются в наших шкафах, мы одеваем их на каждого, кто пришёл в гости.
Какое бы ни было отношение к прибывшему, мы практически никогда не видим человека. Мы видим лишь нашу потребность, одетую на него. Мы накладываем на него проекцию, чувствуем свое чувство и думаем, что узнали человека.
Но человека мы даже не увидели.
Прожив с другим треть жизни, полжизни, жизнь, мы так и не встретились с его Я. Зато умело укутали его в пледы своих проекций.
Прозреть не получается.
Это крик. Это не просто наблюдение, это констатация клинической слепоты, в которой мы проживаем свои жизни.
Проекции. Мы носим их на себе, как тяжелые, мокрые шубы. Проекции. Мы вплетаем их в ткань реальности с маниакальным упорством, потому что встреча с настоящим Другим — это встреча с хаосом. С непознанным. С тем, что не укладывается в наши внутренние сценарии.
А хаос страшен! Хаос нельзя контролировать. Проекция даёт иллюзию контроля и иллюзию устойчивости: потому так больно... Больно не от ухода человека, больно от осознания, что твоя проекция больше не работает. Контроль утерян.
Хаос требует эмпатии, которая сжигает калории души. Гораздо проще вместо изучения человека наклеить на него лейбл. Яркий, понятный. «Он — мой спаситель». «Она — моя муза». «Этот — предатель». «Та — стерва». Мы навешиваем эти таблички на лоб каждому встречному, как конвоиры нумеруют заключенных.
Так проще. Так легче. Так не страшно. И не больно.
Так мы идем по жизни, тыча пальцем в собственные галлюцинации, не с людьми вступаем в отношения, а с их голограммами, которые сами же и спроецировали.
Не человека любим мы — любим тот свет, который направили на его тень, приняв ее за личность. И не любим за то же самое. Не поступки другого мы ненавидим — ненавидим отражение собственных травм, которое разглядели в его глазах. Воюем с призраками, называя это драмой.
Это сумасшедший дом, где каждый сидит в своей отдельной камере и разговаривает со стеной, думая, что беседует с соседом. «Ты меня не понимаешь!» — кричим мы своему отражению. «Ты изменился!» — плачем мы, глядя, как тает наша же проекция под дождем реальности. « Я от тебя такого НЕ ОЖИДАЛА» — как контрольный выстрел очевидного признания проекции в голову.
Правда в том, что человек не меняется. Это наша картинка, транслируемая на него, дала трещину. Мы обижаемся на вымысел. Мы страдаем из-за фантомов.
Самый жуткий кошмар — так называемая «близость». Прожить с кем-то треть жизни, половину, целую вечность... Рожать детей, делить постель, хоронить родителей, вместе встречать рассветы. И в один момент, в тишине, когда спадают маски и гаснут софиты ожиданий, ты вдруг смотришь на спящее лицо и понимаешь с ледяным ужасом: Я не знаю тебя. Я знаю, как ты реагируешь на мои триггеры. Я знаю, что сказать, чтобы ты обиделся или обрадовался. Но кто ты без моего взгляда? Кто ты в той Вселенной, где меня нет? Страшно.
Мы живем в коконах. Мы облепливаем всех, кого встречаем, мокрыми полотенцами своих иллюзий так плотно, что человек задыхается под тяжестью наших ожиданий от него и «знаний» его. Мы не даем ему дышать своей подлинностью, потому что подлинность — это всегда про непредсказуемость. А мы хотим предсказуемости. Мы хотим, чтобы другой был удобным продолжением нашего нарратива.
«Прозреть» — это глагол, который не имеет силы в нашей реальности. Прозреть — значит увидеть пустоту там, где ты рисовал шедевр. Или увидеть сложный, неудобный, шершавый мир там, где ты привык к гладкой картинке. Это больно. Это как выйти из пещеры Платона на солнечный свет: глаза болят, мир слепит и кажется враждебным.
Но без этого прозрения мы — коллекционеры собственных снов. Мы собираем маски, а не лица. Мы накапливаем опыт страданий, причиненных нам призраками. Мы говорим: «Все люди — сволочи» или «Все женщины — стервы», забывая, что это мы придумали их такими, чтобы оправдать свою неспособность любить по-настоящему.
Мы окрашиваем чужую наготу имеющимися у нас красками.
Это приговор самому себе. Пока наша психика держится за проекции как за спасательный круг, мы не встретим ни одного человека. Мы встретим лишь длинную галерею зеркал, в которых видим свои искаженные лица.
Остановиться. Снять собственные шубы проекция о себе самом. Выкинуть футболки и полотенца, заготовленные для нового гостя. Посмотреть в глаза тому, кто вошёл без навязчивого желания вписать его в свой сценарий. Без ожиданий и заготовок. Унимая волнение и страх, смотреть, что он на самом деле принёс. Возможно, он принёс бездну. Возможно, пустоту. Возможно, любовь, которая сведёт тебя с ума. Но это будет его дар, а не твоя проекция. Возможно, ты не увидишь ничего. Но это будет честно.
Честность — единственная форма встречи, на которую мало кто способен. Которую мы еще не профукали. Или уже профукали, но отказываемся это признать.
Какое бы ни было отношение к прибывшему, мы практически никогда не видим человека. Мы видим лишь нашу потребность, одетую на него. Мы накладываем на него проекцию, чувствуем свое чувство и думаем, что узнали человека.
Но человека мы даже не увидели.
Прожив с другим треть жизни, полжизни, жизнь, мы так и не встретились с его Я. Зато умело укутали его в пледы своих проекций.
Прозреть не получается.
Это крик. Это не просто наблюдение, это констатация клинической слепоты, в которой мы проживаем свои жизни.
Проекции. Мы носим их на себе, как тяжелые, мокрые шубы. Проекции. Мы вплетаем их в ткань реальности с маниакальным упорством, потому что встреча с настоящим Другим — это встреча с хаосом. С непознанным. С тем, что не укладывается в наши внутренние сценарии.
А хаос страшен! Хаос нельзя контролировать. Проекция даёт иллюзию контроля и иллюзию устойчивости: потому так больно... Больно не от ухода человека, больно от осознания, что твоя проекция больше не работает. Контроль утерян.
Хаос требует эмпатии, которая сжигает калории души. Гораздо проще вместо изучения человека наклеить на него лейбл. Яркий, понятный. «Он — мой спаситель». «Она — моя муза». «Этот — предатель». «Та — стерва». Мы навешиваем эти таблички на лоб каждому встречному, как конвоиры нумеруют заключенных.
Так проще. Так легче. Так не страшно. И не больно.
Так мы идем по жизни, тыча пальцем в собственные галлюцинации, не с людьми вступаем в отношения, а с их голограммами, которые сами же и спроецировали.
Не человека любим мы — любим тот свет, который направили на его тень, приняв ее за личность. И не любим за то же самое. Не поступки другого мы ненавидим — ненавидим отражение собственных травм, которое разглядели в его глазах. Воюем с призраками, называя это драмой.
Это сумасшедший дом, где каждый сидит в своей отдельной камере и разговаривает со стеной, думая, что беседует с соседом. «Ты меня не понимаешь!» — кричим мы своему отражению. «Ты изменился!» — плачем мы, глядя, как тает наша же проекция под дождем реальности. « Я от тебя такого НЕ ОЖИДАЛА» — как контрольный выстрел очевидного признания проекции в голову.
Правда в том, что человек не меняется. Это наша картинка, транслируемая на него, дала трещину. Мы обижаемся на вымысел. Мы страдаем из-за фантомов.
Самый жуткий кошмар — так называемая «близость». Прожить с кем-то треть жизни, половину, целую вечность... Рожать детей, делить постель, хоронить родителей, вместе встречать рассветы. И в один момент, в тишине, когда спадают маски и гаснут софиты ожиданий, ты вдруг смотришь на спящее лицо и понимаешь с ледяным ужасом: Я не знаю тебя. Я знаю, как ты реагируешь на мои триггеры. Я знаю, что сказать, чтобы ты обиделся или обрадовался. Но кто ты без моего взгляда? Кто ты в той Вселенной, где меня нет? Страшно.
Мы живем в коконах. Мы облепливаем всех, кого встречаем, мокрыми полотенцами своих иллюзий так плотно, что человек задыхается под тяжестью наших ожиданий от него и «знаний» его. Мы не даем ему дышать своей подлинностью, потому что подлинность — это всегда про непредсказуемость. А мы хотим предсказуемости. Мы хотим, чтобы другой был удобным продолжением нашего нарратива.
«Прозреть» — это глагол, который не имеет силы в нашей реальности. Прозреть — значит увидеть пустоту там, где ты рисовал шедевр. Или увидеть сложный, неудобный, шершавый мир там, где ты привык к гладкой картинке. Это больно. Это как выйти из пещеры Платона на солнечный свет: глаза болят, мир слепит и кажется враждебным.
Но без этого прозрения мы — коллекционеры собственных снов. Мы собираем маски, а не лица. Мы накапливаем опыт страданий, причиненных нам призраками. Мы говорим: «Все люди — сволочи» или «Все женщины — стервы», забывая, что это мы придумали их такими, чтобы оправдать свою неспособность любить по-настоящему.
Мы окрашиваем чужую наготу имеющимися у нас красками.
Это приговор самому себе. Пока наша психика держится за проекции как за спасательный круг, мы не встретим ни одного человека. Мы встретим лишь длинную галерею зеркал, в которых видим свои искаженные лица.
Остановиться. Снять собственные шубы проекция о себе самом. Выкинуть футболки и полотенца, заготовленные для нового гостя. Посмотреть в глаза тому, кто вошёл без навязчивого желания вписать его в свой сценарий. Без ожиданий и заготовок. Унимая волнение и страх, смотреть, что он на самом деле принёс. Возможно, он принёс бездну. Возможно, пустоту. Возможно, любовь, которая сведёт тебя с ума. Но это будет его дар, а не твоя проекция. Возможно, ты не увидишь ничего. Но это будет честно.
Честность — единственная форма встречи, на которую мало кто способен. Которую мы еще не профукали. Или уже профукали, но отказываемся это признать.
