Главная » Статьи » Поэзия

Шесть ночей в подражание…
Иосифу Бродскому

Ночь первая…


Славная жизнь, как вечер,
что нынче спустился на город.
Окна открыты в спальне,
на кухне, в детской, в зале.
Закрыта из комнаты дверь.
Лампа горит. Хорошо.

Один я сегодня. Вечер.
Я – есть сегодняшний вечер.
Аз езмь сегодняшний вечер!
Вечер – мое естество,
которому хорошо.
А за окошком Христос
Поглаживает чьи-то плечи.

Сижу за столом. Потоки
слов устремились в бумагу.
Потоки словесной влаги,
мочат бумагу. Слов
хватит на целую Сагу.
Богатый будет улов
у белой, неспелой бумаги,
разложенной на столе.

В доме напротив на редкость
светится мало окон.
Очень уж мало окон,
светится в доме напротив.

Вечер такой – не редкость.
Вечер такой – как редька,
посаженная на грядке,
пока не созреет, не съем.
Вот только на редкость мало
светится в доме напротив
окон (обычно их больше).

Да Бог с ними, с окнами этими.
Мне-то до них чего?

Моё, может быть, единственное
во-
об-
ще
во всем доме светится,
дерево широколиственное
посаженное в темноту.

Боже, храни наши окна,
которые, как волокна,
вяжутся в зыбкий узор.

Ночь через ночь…

Боже, храни наши окна!
Боже, Храни Москву!

Храни города и села.
Детишек храни не смышленых.
Храни и мою жену.

Боже! Храни Отчизну!
Чистых храни и не чистых.
Храни спозаранку росу.

Храни молодых и старых,
немощных, жадных, вялых.
Храни даже тех, кто с малых
лет проклинает Луну.

Храни мусульман и евреев,
водителей и брадобреев,
лифтеров и учителей.

Храни, не взирая на годы.
Храни сквозь печаль и невзгоды.
Храни от безумных речей.

От слов, что проклятий сильнее,
храни. Пусть мы все надоели,
храни, не зашторивай дверь.

Храни в своем сердце – наше.
Пусть наше со звездами пляшет,
пусть наше плакатами машет
и к Черту по пьяне бежит.
 
Храни, не смотря на детство,
которое тут, по соседству,
за стенкой скандалом гремит.

Храни мою мать и папу.
Храни мою дочь и брата.
И сына храни, как меня

хранил ты сквозь эти годы,
которые, словно ноты,
мелодию мне сплели.

Мелодию эту слышу,
но здесь я меняю ритм…

Ночь недель через несколько ночей…

По городам и селеньям,
шел человек, он не был евреем,
он не был ни русским, не белорусским,
казахом не был, не был американцем,
(хотя они вообще застранцы),
но он и засранцем не был.

Он не был засранец,
но был – иностранец,
с каждым, кто с ним встречался,
любезно он улыбался,
как только и могут лишь иностранцы,
которые в детстве таскали ранцы,
а ныне таскают любовь к России
в рассказах о ней своим соседям
по возвращенью домой…

В общем, он был иностранец для всех,
и, вот удивительно, всем был свой,
он за каждого мог встать горой,
да и пир закатить горой то же мог,
не было того, кому бы он не помог,
или кому бы не хотел помочь,
даже если помочь не в мочь,
но, странное дело, даже жена,
любовница даже, и та, кто верна
осталась ему по смерть,
все они, как одна
сходя по нему с ума,
и чувствуя его кровь
в венах своих не могли
признать его кем-то своим.

То есть он был им своей:
любимый, родной, дорогой,
но все-таки хоть на чуть-чуть,
но оставался чужой.
(И дело не в том, что сюда
рифма уж дюже нужна –
на «-ой») -
Он и вправду такой.

Ночь, уже и не помню какая…

Ой! То
не
вечер,
то
не
ве
е
чер…

То ночь подкралась к нашей встрече...

Мой слог казался безупречным
мне лет в семнадцать, но далече
то безупречество осталось,
мне жуть от критиков досталось
за сто четырнадцать годков
моей поэзии. Расстались
уж музы многие со мной.
А те, которые остались:
одну зовут моей женой,
другую не зовут, не кличут,
она мне в сердце тихо хнычет
в даль безупречную зовет.
А муза третья спозаранку
встает, как наглая смуглянка,
мне тихим шопотом поет,
и ухо нежностью щекочет,
и делает со мной, что хочет,
и захохочет, и затопчет,
и даже на руки возьмет
и словно малыша качает...
Я ей всю душу изливаю,
она попьет моей души:
мы с ней с рожденья нагиши.

Ночь перед чем-то…

В одежде каменной среди мокрот Московских
стоит печально Юрий Долгорукий:
в его мечтах рождалось столько муки…

Под палевом небесной благодати
июля месяца две тысячи восьмого
лежали на ступеньках возле кассы
Дворца кремлевского два комиссара – вора,
откинувшись на волю пару дней
тому назад. Они свыкались с мыслью,
что в действиях их нету укоризны,
а в сны не проберется невзначай
все то, что затопил на зоне чай.

Обмокшей печенюшкой в недра пиалы
стекала первомайская отрава,
Кому забава, а кому приправа
к
и
без
того
осмысленной любви...

Любви народа к своему родству,
к своей отчизне и своей подруге.

От одиночества в кустах признав разлуку,
заламывая тонкие девичьи руки,
кто хоть разок из нас не звал к венцу
свою печаль?
Она ушла?
Не жаль.
Придет другая, принося отвару
ночей на десять, может на пятнадцать,
нарушив клятву – больше не влюбляться.

А отстреляться можно. Сигаретой…

Ночь после чего-то…

Тонкие. Прочные. Уж не позолочены ль?
Сквозь ночи настрочены, словно надрочены…
В щелях расстрочен гроздьями сочными
спеют маслины моих междуточенных
слов и сомнений. Я – нерв озабоченный,
звук поднаточенный,
звук одноточенный,
звук одностроченный,
звук
точный…

Я строк поток бы мог до бесконечности писать,
в рифмованной строке последнем вздохом душу завещать,
рифмуя звуки, судьбы обращая в спять,
я мог бы…
хватит.
Пора спать.
Поделиться:
Категория: Поэзия | Добавил: Автор (27.05.2011)
Просмотров: 788 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Выберите раздел
Проза [15]
Повести, рассказы, новеллы, эссе
Поэзия [138]
Стихи, или что-то на них похожее...
Журналистика [10]
Интервью. Репортажи. Очерки.
Имидж творческого коллектива [7]
Некоторые главы одной из самых полулярных моих книг
Кофе "Капуччино" [3]
Странная повесть о любви. Избранные главы
Рекомендую
Интернет-магазин



Корзина
Ваша корзина пуста
мои книги
ВКонтакте
Интересуюсь знать
Как жизнь?
Всего ответов: 11
ТАНЦОРАМ!!!
Статистика
Отзывы: 81
Фото: 88
Афоризмы: 38
Тексты: 177
Публикации: 173
Товаров в интернет-магазине: 24
Гостевая: 1800


Яндекс цитирования